ИВ РАН

Статьи

К ЧИТАТЕЛЯМ, или О взаимосвязи религиозной политики и религии

Сарабьев Алексей Викторович

Религия и общество на Востоке '2020, №4

 
DOI: 10.31696/2542-1530-2020-4-10-25

Вопросы религиозной политики и ее неоднозначной связи с вопросами внутренней жизни религиозных общин стали центральной темой нынешнего выпуска. То, как политические амбиции государств или официальных структур вторгаются в повседневную жизнь верующих, обычно вызывает негативные оценки. Тем не менее, это вторжение – такая же объективная данность, как и сложные взаимоотношения между разными конфессиональными группами, которые существуют от начала, искони. Собственно, регуляция социальных отношений, в том числе межконфессиональных, является в идеале той обязанностью государства, которая отображается во многих фактах его «вмешательства» в религиозную жизнь, и которая реализуется в том, что называют религиозной политикой.

Иное дело, что гармонизация отношений между разными социальными группами, внутренне объединенными собственным религиозным мировоззрением,на деле нередко оказывается лишь попутной задачей религиозной политики. А на первом планеэтой сферы политического управлениячаще стоят стратегические задачи, внешняя безопасность или экономика. При таком подходе со стороны властейнегативные последствия для себя конфессиональные сообщества ощущают наиболее часто.Отношения государства с религиозными объединениями является, видимо, только одной из сторон религиозной политики. При этом использование властных ресурсов для повышения лояльности самих общин может рассматриваться как один из методов религиозной политики, который,подменяя собой последнюю в глазах многих, бросает на нее справедливую тень недоверия.

Двойственность этого понятия (своего рода «палка о двух концах») не может быть преодолена, пока не будет достигнуто понимание, что религия – это часть самоопределения большинства граждан государства и важнейший элемент их картины мира. То есть, покапротивопоставление государства верующимпо линии «управляющий/управляемые» не утратит свой логический смысл в плане «управляемые через религию». Только в этом случаерелигиозная политика могла бы приблизиться к основной своей задаче – гармонизации отношений между конфессиональными общинами,а ужев ходе этого – к смыканию их интересов с интересами сложносоставного государства.

Поиски в религии свойств рычага воздействия власти на соответствующие социальные группы обречены на провал – уже в силу общерелигиозного противопоставления небесного плана земному, вечного временному. То же касается политических маневров и трюков, связанных с использованием религиозных структур. Для верующих сразу становятся очевидными корыстные мотивы авторов подобных, известных в истории институциональных экспериментов, не имеющих к религии никакого отношения. И вообще, исторические конфликты, которые при поверхностном рассмотрении увязывались с разницей в религиозном мировоззрении сограждан, как правило имели в основе своей гораздо более приземленную подоплеку. Чаще всего это были интересы властных кругов. Можно согласится с мнениеминтересной американской исследовательницы Элизабет Хёрд, которая считает бессмысленным искать какие-либо способы управления религией, поскольку та не поддается властным установкам. Вместо этого ученая предлагает обращаться к историческим фактам осуществления религиозной политики–«отступить назад и рассмотреть, что стоит за определением религиозный, когда оно используется в описаниях ситуаций, действий и решений»[Hurd 2015, 20].

Тем самым, оба вынесенные в заглавие понятия скорее всего относятся совершенно к разным планам бытия, и попытки обнаружить их взаимосвязь всегда заставляют как бы начинать все с начала – выяснять историко-политический контекст, религиозно-культурные основания конкретной общины, межконфессиональную ситуацию. Только с учетом этих и многих других факторов можно давать оценку тому или иному проявления религиозной политики. Подобранные в публикуемом выпуске материалы и отличаются вдумчивым подходом и многофакторным анализом, учитывающим разные аспекты рассматриваемых вопросов религиозной политики. Авторы избегают общепринятых стереотипных определений, но с большим вниманием подходят к явлениям как сравнительно недавнего прошлого, так и наших дней.

Одной из проблем, которая сейчас волнует российское общество, стало «православное» направление внешнего вектора религиозной политики. Это значительно осложнившиеся так называемые межправославные отношения – нарушенное единомыслие ряда поместных Церквей православного мира. Многие видят за этим исторические претензии на безусловное первенство Константинопольского (так называемого Вселенского) патриарха, который использует для этого вполне мирские политические рычаги. Этой проблеме и посвящена статья, открывающая основную часть сборника. Автор сосредотачивается на развитииотношений между Константинопольским и Московским патриархатами с начала ХХ в., помещая их в контекст мировой политики, взаимовлияние с которой и было, и продолжает оставаться очень заметным.

Непростые отношения между разными центрами церковной власти всегда имели определенный политический оттенок. Но нынешние разногласия дошли до разрыва евхаристического общения, что в Церкви является крайним средством выражения протеста. Стороны имеют своих сторонников среди разных православных престолов, среди которых обнаруживаются, в свою очередь, и другие разделяющие ихлинии. Тревожным признаком острых межправославных проблем стал отказ многих поместных Церквей присоединиться к высокому совещанию, проходившему в конце февраля этого года в Аммане (участвовали только Иерусалимская, Русская, Румынская, Сербская, Польская и Чехословацкая Церкви). Подобное размежевание угрожает такому важнейшему свойству Церкви, как ее вселенскость, кафоличность, включая единство учения и единство церковных таинств. Глухой политический призвук в этих трагических процессах для верующих должен быть ясно различим. Его следует знать и осмысливать в приложении к событиям мировой истории, в которой многие явления повторяются вновь и вновь.

Видимо, это обстоятельство и дает основание историкам приступать к подобным сложнейшим темам. Авторследующей статьи точно так же, в исторической ретроспективе анализирует влияние Российской империи на религиозную ситуацию на Ближнем Востоке и в Малой Азии на рубеже XIX–XX веков. Это влияние вполне можно рассматривать как часть не столько даже внешней политики, но «зарубежного сегмента» религиозной политики Российской империи. Она включала в себя, в том числе, живое внимание к делам Константинопольского патриархата, и в этом тема статьи несколько смыкается с предыдущим материалом.

Основное участие, которая тогдашняя российская дипломатия проявила к делам ближневосточных единоверцев, заключалось в поддержке уникального для истории Ближнего Востока процесса арабизации высшей церковной иерархии(и по сей день в массе своей греческой), но только в пределах Антиохийского патриархата. Успехи российской религиозной политики в плане аккуратной поддержки единоверцев в «Исторической Сирии» позволили надеяться на успех и в поддержке национальных чаяний местных православных. Арабизация высших церковных кругов Антиохийского престола проходила тяжело, причем, помимо многолетней обструкции со стороны других древних патриархатов, ощущался острый недостаток подготовленных кандидатов на епископские кафедры из арабов. К этому добавлялись действия зарубежных протестантских и католических миссий, опиравшихся на государственную политическую или даже финансовую поддержку. Вместе с гуманитарной и образовательной помощью местным христианам они осуществляли и прозелитическую пропаганду, и нередко добивались успеха в среде отдельных локальных православных общин. Российские дипломаты в деталях отслеживали ситуацию и в своих донесениях предлагали свое видение возможных шагов по ее улучшению.

Кратковременный успех российской политики в Османской империи на «православном» направлении сочетал в себенесколько важных пунктов политической повестки эпохи «восточного вопроса». Высокий профессионализм и заинтересованная работа на местах наших дипломатов того времени дали такой результат. Правда, целый ряд обстоятельств не позволили развить этот успех, а Русско-японская война и осложнение внутриполитической ситуации в России вскоре сместили внешнеполитический акцент с арабского региона. Тем не менее, рассматриваемый в статье краткий период дает интересный для исследователя пример успешной и вместе с тем деликатной «внешней» религиозной политики.

Значительный научный интерес представляет тема следующей статьи, определенным образом связанная с предыдущей и остроумно определяемая автором как «исламская» дипломатия России. Речь идет о той части «зарубежного сегмента» религиозной политики, который касается мировой мусульманской уммы и сотрудничества в рамках мусульманских международных организаций. Вероятно, особое значение эта тема приобрела после установления в 2019 г. тесных контактов с созданной еще в 1962 г. саудовским монархом Лигой исламского мира (ЛИМ). В Институте востоковедения РАН в июне 2019 г. прошла глубокая экспертная дискуссия (круглый стол) по возможным формам гуманитарного взаимодействия российского государства с такого рода структурами, а вскоре состоялись и встречи в стенах института с генеральным секретарем ЛИМ Мухаммадом аль-Исой. Его визиту в Москву придавали большое общественное значение, о чем свидетельствовала, в частности, его встреча с патриархом Русской Православной Церкви.

Освещая такую многогранную и сложную тему, автор статьи сосредоточился на наиболее значимом для него аспекте – взаимоотношениям с созданной и финанируемой Саудовской Аравией Организацией исламского сотрудничества (ОИС;до 2011 г. она носила название Организация исламской конференции), включающей 57 государств-членов и в которой Россия с 2005 г. имеет статус наблюдателя. Наши отношения с этой структурой затихали и активизировались в зависимости от интенсивности контактов с КСА (взаимоотношения внутри ОИС вообще сильно политизированы). Показательно, что автор не раз использует выражение «внешняя “мусульманская” политика», характеризуя российскую религиозную политику в этом секторе внешнего контура. Действительно, многие записанные в уставе ОИС задачи могут служить не только гармонизации отношений внутри многочисленной российской уммы, но имеют благородное политическое звучание, например: «способствовать международному миру и безопасности, взаимопониманию и диалогу между цивилизациями, культурами и религиями»[1].

Конечно, это, в первую очередь, международная организация мусульман, и главной ее целью является «работать в направлении возрождения ведущей роли ислама в мире»[2]. В этом плане перед российскими властями в области религиозной политики уже давно стоит непростая задача: обеспечивать сочетание собственных интересов российских мусульман с их религиозно-правовыми императивами как части мировой уммы, с одной стороны, и проводить всестороннюю интеграцию их в жизнь своей страны как граждан Российской Федерации, с другой.

Смыкание религиозной политики государства и тех его функций, которые обеспечивают безопасность, обусловлено и следующим важным обстоятельством: «в новых политических идеологиях религиозная составляющая приняла гипертрофированные размеры», тогда как «накаливание протестного потенциала, затягивание узла возможных этноконфессиональных противоречий, придание им идеологической окраски, затрудняют возможность поиска коллективных, консенсусных решений» [Фазельянов 2012, 17, 42]. С учетом такого рода трудностей, полный контроль со стороны государства за внешними контактами влиятельных религиозных организаций более чем оправдан.

Переходя к другим темам выпуска, нужно подчеркнуть, что очень важная тенденция подмечена в культурно-религиозном развитии соседнего, Африканского континента, где мусульманская проблематика хорошо знакома востоковедам-арабистам, в основном, лишь в отношении его северной части. Африка южнее Сахары стала предметом рассмотрения автора следующей статьи выпуска. Речь идет о самоопределении (самоидентификации) народов Черной Африки, которое характеризуется в настоящее время следующими явлениями: общим религиозным возрождением, сопровождающимся подъемом религиозного национализма исопротивлением пути вестернизации и светской модели социальной модернизации.  Определяющими приметами нашего времени в этом регионе стали статистическое перемещение туда демографических центров христианства и ислама (по данным географии религий), общее повышение уровня религиозности населения и неизбежное обострение соперничества между христианством (включая феномен «южного христианства», обвальное распространение разного рода «харизматических» течений) и исламом(мусульманский фундаментализм). Явное пересечение с политикой выражается,в том числе, в антизападном и антисекулярном характере африканских движений за религиозное возрождение.

Учитывая особенности историческогоразвития религиозного самоопределения народов Субсахарской Африки,автор рассматривает новый поворот (революцию?) в социальной, групповой и личной религиозной самоидентификации африканцев. Этот поворот уже сказывается на цивилизационном пути развития региона. В недалеком будущем столь быстрое распространениеузко понимаемых идей религиозного спасения и императивов переустройства мира по религиозным моделям может привести к прогнозируемому трагическому результату: столкновению между собой адептов разных конфессий и фундаменталистски ориентированных религиозных общин. К этому можно добавить беспокойство специалистов набором черт, которыми обладает эта «новая духовность» и которые не всегда совпадают с привычными представлениями о религиозности. Встречаются даже характеристики христианства Африки южнее Сахары как «архаическое общинное христианство XXI в.», а сравнение «северного» и «южного» хри­стианства убеждает некоторых, что «эти ветви христианства пребывают в раз­ных цивилизационных временных из­мерениях» [Андреева 2018, 215].

Следующий материалвыпуска посвящен Израилю. Отражение социально-религиозной идентичности в политических процессах в израильском обществе вписывается в проблематику работы «Форума гражданского согласия» в Израиле, американским партнером и советником директора которого является автор. Конечной целью Форума является построение «общества для всех в условиях устойчивой демократии», а методом – прямые контакты в формате арабско-еврейских рабочих групп, где представлены все основные социальные группы и религиозные общины Израиля. По своей сути Форум представляет собой площадку национального диалога, которая подобно другим (а их в Израиле насчитывают до 30) призвана усиливать гражданское согласие и внутреннее национальное единство. Форум ориентирован на приближение к согласованной позиции всех групп населения по основным вопросам политики и социальных, в том числе межконфессиональных отношений в Израиле.

Есть все основания полагать, что подобное гражданское согласие как идеальная цель является тем, чего так недостает второй стороне палестино-израильского противостояния, чтобы выступать в процессе мирного урегулирования с единых позиций. Палестинская сторона (контакты Москвы с разными участниками которой особенно активизировались в начале марта 2020 г.) до сих пор не представила единый, согласованный подход к урегулированию[3]. На этом фоне израильское общество, которое выглядит ничуть не менее дробным, чем палестинское, предпринимает через своих представителей на подобных дискуссионных площадках попытки найти общие подходы, сближающие разные социальные группы. При этом инициаторы Форума опираются на американские теоретические разработки и, что весьма объяснимо, привлекают американских советников.

Пока, впрочем, до единства израильтянам далеко, о чем свидетельствовала, в частности, третья попытка парламентских выборов в начале весны этого года, на которых признанным партиям-тяжеловесам израильской политики противостоял альянс юных партий «генералов» (двое лидеров были в разное время начальниками генштаба, а один – министром обороны). Уступив «Кадиме» в целом, этот «Бело-голубой» альянс лидировал со значительным отрывом в Тель-Авиве и Хайфе. Это можно трактовать как выход на передний план военных, сторонников светской линии развития страны. К ним явно склоняется лево-центристский и светски настроенный электорат,что может свидетельствовать об углубляющемся разделении общества по условным границам «ультраортодоксы плюс традиционалисты vs.секуляристы».

Зато поразительным объединяющим фактором выступил печально известный проект американской администрации, получивший еще задолго до своего обнародования (по крайней мере, за год), название «сделки века»[4]. Возмущенные арабы тут же переиначили это претенциозное название в «пощечина века» – на созвучии арабских слов «сделка» (сафка, саф’а) и «пощечина» (саф‘а). Израильских политиков и значительную часть населения не смутили ни прохладное отношение европейцев к этому проекту урегулирования, ни полное его неприятие арабским миром (в частности, Лигой арабских государств) и Африканским союзом: они продолжают говорить о нем как о вполне реалистичном в целом[5]. На фоне такого рода сомнительных объединяющих факторов, предлагаемый автором публикуемой статьи путь поэтапной консолидации общества на основе гражданского диалога и включенности всех групп (широкой инклюзии) на принципах демократии и устойчивого развития представляется разумным и последовательным.

Другая неарабская страна, играющая важнейшую роль на Ближнем Востоке, оказалась в центре внимания следующей статьи выпуска. Региональная политика Ирана рассматривается сквозь призму религиозного паломничества к священным для шиитов местам на территории соседнего Ирака. Для иранских шиитов нынешний Ирак закономерно считается «обновленным», как указано в самом названии статьи, учитывая ту политическую роль шиитской части иракского общества, какую она стала играть в постоккупационный период.

Автор статьи приветствует «появление иракского шиитского государства, воссоздание и приход к власти ослабленных шиитских институтов», поскольку следствием этого стало «расширение перспективных сфер приложения региональной политики Ирана». Общей целью иранской региональной политики объявляется доступ к«форматированию ядрастран-лидеров Ближнего Востока», в том числе через новую региональную структуру Ближневосточный исламский союз, а в будущем и через Всемирный исламский совет, которые планируется создать под эгидой теократического Ирана. Тем самым, в стратегии расширения иранского влияния звучит явная религиозная доминанта («стратегия силы на религиозной закваске как ценность»).

Выстраивая отношения с Ираном, видимо, не следует упускать из виду этот первостепенный для самих иранцев вектор, тем более что эти инициативы идут вразрез с подобными структурами, созданными еще в 60-е годы ХХ в. одним из главным конкурентов Ирана в регионе – Саудовским королевством. Ведь базирующиеся в КСА Лига исламского мира и Организация исламского сотрудничество, о которых шла речь выше, носят общемусульманский характер, и попытка создания новых структур – уже под эгидой ИРИ – должна быть обоснована принципиально новым подходом и формой организации.

В этом плане недвусмысленно высказывается стремление Ирана к объединению мировой исламской уммы. Для его достижения руководство Исламской республики сочло целесообразным, по утверждению автора статьи, изменить свою внешнеполитическую тактику, задействовав широкий набор средств гуманитарного характера.Как одно из таких действенных средств в статье анализируется шиитское паломничество в Ирак, которое уже приносит свои плоды и, во всяком случае, ведет процесс по намеченному пути: устранению традиционного исторического соперничества персидской и арабской культур, нивелированию национального компонента в самовосприятии соседствующих народов и выходу на первый план их религиозного единства.

В том же направлении, но в глобальном масштабе, уже три десятилетия работает Всемирная ассамблея по сближению мазхабов с центром в Тегеране[6], причем Россия была активно вовлечена в деятельность этой организации и на уровне ученых и политиков, и на уровне духовных лиц. Иран, несмотря на внешнее давление, неизменно придерживается важности обозначенного религиозно-политического вектора – поэтапного изменения представлений о структуре мировой уммы. Этот вектор, судя по всему, служит локомотивом иранских стратегических задач общемусульманского лидерства, в том числе включения в цивилизационную орбиту Иранасуннитских богословско-правовых направлений (мазхабов).

Ценность приводимых в статье доводов, теоретических построений, выводов и рекомендаций заключается в том, что они исходят из первых рук, позволяя читателю самому взвесить вполне откровенно высказанные иранской ученой и апробированные в авторитетном тегеранском издании «Шиитские исследования» взгляды. Добавим, что Иран ведет успешную пропаганду далеко не только в Ираке, но и в других соседних странах. В этом плане выделяется ядерная державаПакистан, называемый «самой проиранской страной»[7]. Открыто высказываемая претензия Ирана на первенство в исламском мире с парадоксальной опорой на западные теории «мягкой силы», очевидным образом, идет поверх национально-культурных границ, вовлекая в орбиту иранских региональных амбиций ключевые страны исламского мира. Религиозная риторика в объединительном (толерантном) ключе, наряду с гуманитарным взаимодействием (включая туризм)являются частью внешнеполитической тактики – вполне действенной уже в масштабе макрорегиональной политической конкуренции.

Попыткам со стороны государства смягчить призывы мусульманских политических партий и обеспечить общественную безопасность посвящена статья о радикализации индонезийской уммы. Религиозная политика нового руководства Индонезии балансирует между суровыми мерами по отношению к экстремистам, использующим религиозные лозунги и выступающим фактически как воинственная политическая оппозиция, с одной стороны, и уважениемсобственно к исламу, который исповедует почти девять десятых населения страны, с другой. Автор упоминает страшные теракты, ответственность за которые брали на себя халифатисты, желавшие превращения страны в часть большого регионального конгломерата мусульманских стран по принципу халифата, где социальные и государственные отношения регулировались бы нормами шариата. Важной особенностью индонезийского мировоззрения является особый род национализма, преданность своим культурно-цивилизационным основам, которая у местных религиозных радикалов преломляется в желание создать собственное «исламское государство», не подчиненное печально известной глобальной структуре. Такой подход несколько сближает их, например, с национально окрашенным палестинским «Исламским джихадом» и некоторыми другими организациями, где идеи установления мусульманского правления тесно связаны с национально-освободительной борьбой, или антисионистским Сопротивлением (аль-мукавама). Другое сравнение с ближневосточными реалиями напрашивается, если сопоставить факты неудержимого стремления армейской верхушки Индонезии к максимальным правовым полномочиям армии и повышению собственного политического веса. Светский политический авангардИндонезии, в который входят многие генералы в отставке, активно борется с мусульманской радикальной оппозицией, что отчасти напоминает сходное долговременное противостояние в Египте, подспудно продолжающееся до сих пор. Впрочем, индонезийская ситуация отличается здоровым компромиссом: даже в тяжелых для власти условиях блокирования радикальных мусульманских партий с системной оппозицией, руководство страны искало пути привлечения на свою сторону здоровых сил уммы (в частности, вице-президентом является видный индонезийский алим).

И тем не менее, основные причины радикализации части мусульман Индонезии не устранены: глубокое социальное расслоение и обездоленность широких слоев населения остаются питательной средой протестов под религиозными лозунгами. Попытки властей решить проблему экстремизма и терроризма запретами (например, местного филиала организации Хизб-ут-Тахрир, на очереди – запрет Фронта защитников ислама) дают лишь кратковременный результат. Автор убежден, что решение заключается в модернизации, развитии депрессивных районов страны, а также устранения раздражающего граждан глубокого социального расслоения – в экономически развитых провинциях. Эта убежденность имеет тем более оснований, что прошедшая с осени 2019 г. по всему мира волна социальных протестов,вопреки ожиданиям,шла поверх религиозно-конфессиональных различий, объединяя людей во имя главной цели – достижения социальной справедливости.

Заключительный материал выпуска как бы замыкает тему российской религиозной политики в историческом измерении, начатую в первых двух статьях. Он представляет традиционную рубрику «Exprincipiis / Из источников», и его смысловым ядром является небольшой архивный документ (агентурная записка)вековой давности – от сентября 1920 г. Некоторая экстравагантность формы материала продиктована желанием передать калейдоскопичный характер сведений, содержащихся в документе. Они обильны, но чрезвычайно сжаты, так что комментарии к ним превращаются, по сути, в отдельные повествования, на первый взгляд тематически далекие друг от друга. Это иностранные военные миссии в Крыму и интервенция на территориях Османской империи, американская политика в Малой Азии и действия барона Врангеля, тактика турецких националистов и обещания стамбульского правительства продолжения режима капитуляций для западных союзников, наконец, противоречивость османской внешней политики тяжелого периода гражданской войны и жестокие эпизоды Греко-турецкой и Армяно-турецкой войн. Тем не менее, все эти комментарии оказались необходимы для погружения читателя публикуемого агентурного донесения в реалии того времени.

Особое внимание уделено сложнейшему вопросу межконфессиональных отношений на территориях тогдашней Анатолии. Они были тесно переплетены с вопросами военно-стратегических планов западных держав и непосредственных действий «на земле» многочисленных интервентов. Религиозная проблематика в разной мере учитывалась всеми участниками тех событий, и при этом наиболее долгосрочную стратегию в использовании религиозного аргумента демонстрировали американцы. Советская Россия к тому времени, конечно, уже не возвращалась к несбыточным и авантюрным планам имперского правительства начала второго десятилетия ХХ в. Но новые, уже советские стратеги продолжали демонстрировать хорошее знание оттенков межрелигиозных и межнациональных отношений в регионе и использовали это знание в своих интересах, поддерживая турецкое националистическое правительство Анкары и действуя против представителей западной коалиции, сконцентрированных в Стамбуле. Впереди была эвакуация боеспособных врангелевских частей (белогвардейской так называемой Русской армии) из Крыма в Турцию, и, возможно, что американский военный представитель, беседовавший с османским великим визирем ДамадомФеридом-пашой (о чем и идет речь в документе), готовил почву для запланированной вскоре эвакуации (массовой русской эмиграции, которую теперь называют «Белым исходом»[8], а кто-то дажеслишком патетически – «Русским исходом»[9]).

События столетней давности как бы возвращают читателя к отношениям Москвы с двумя ипостасями одного великого города: со Стамбулом как цивилизационным центром Турции и Константинополем как престольным городом древнего православного патриархата. Сложнейшая проблематика межцерковных отношений Москвы и Константинополя, поднятая в первой статье выпуска, оказывается политически окрашенной, и завершающая статья отсылает читателя к нерешенным в далеком прошлом историко-политическим проблемам, без учета которых восприятие современных реалий не может быть полным.

ЛИТЕРАТУРА

  1. Андреева Л.А. Миграционные потоки «южных» христиан из стран тропической Африки в секулярную Европу в начале XXI века: встреча «северного» и «южного» христианств // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право. 2018. Т. 11. № 4. С. 206–218.
  2. Фазельянов Э.М. Диалог цивилизаций. Россия и мусульманский мир / Институт востоковедения РАН. М.: Международные отношения, 2012. 354 с.
  3. Hurd E.Sh. Beyond Religious Freedom: The New Global Politics of Religion. PrincetonUniversityPress, 2015. 200 р.

REFERENCES

  1. Andreeva L.A. (2018). Migracionnyepotoki «yuzhnyh» hristianizstrantropicheskojAfriki v sekulyarnuyuEvropu v nachale XXI veka: vstrecha «severnogo» i «yuzhnogo» hristianstv(Migration flows of “southern” Christians from tropical Africa to secular Europe at the beginning of the 21st century: a meeting of “northern” and “southern” Christianity). Konturyglobal'nyhtransformacij: politika, ekonomika, parvo, vol. 11, no. 4, pp. 206–218.
  2. Fazel'yanov E.M. (2012) Dialog civilizacij. Rossiya imusul'manskijmir(Dialogue of civilizations. Russia and the Muslim world). Moscow,Mezhdunarodnyeotnosheniya.
  3. Hurd E.Sh. (2015) Beyond Religious Freedom: The New Global Politics of Religion. Princeton University Press.

[1] Устав Организация исламского сотрудничества. URL: https://www.worldislamlaw.ru/?p=2202.

[2] Ibid.

[3] В частности, организованный Институтом востоковедения РАН в феврале 2019 г. межпалестинский диалог не привел к желаемым результатам и не увенчался даже совместным коммюнике.

[4] Палестинцы извинились перед Россией // Коммерсантъ, №27 от 14.02.2019. С. 6. URL: https://www.kommersant.ru/doc/3882449.

[5] Такие мнения звучали, в частности на экспертной дискуссии в клубе «Валдай». См.: Экспертная дискуссия по итогам выборов в Израиле // Валдай, 3.03.2020. URL: https://ru.valdaiclub.com/events/own/itogi-parlamentskikh-vyborov-v-izraile.

[6] См. официальный сайт Маджма-е джахани-йетагриб-е мазахеб-е эслами (перс.), или Аль-маджма аль-алями ли-т-такриббайн-аль-мазахиб аль-исламийя (араб.) URL: https://www.taghrib.org/ar.

[7] Ераносян В.М. Иран в преддверии апокалипсиса?// Независимая, 20.02.2020. URL: http://www.ng.ru/problems/2020-02-20/12_1082_iran.html.

[8] Леонид Решетников о подготовке к 100-летию Белого Исхода // ОРРИП «Двуглавый орел», 29.10.2019. https://rusorel.info/leonid-reshetnikov-o-podgotovke-k-100-letiyu-belogo-isxoda.

[9] В год 100-летия «Русского исхода» в центре внимания будет история судеб российских соотечественников // Российское военно-историческое общество, 9.09.2019. https://rvio.histrf.ru/activities/news/item-6615.

Объем издания: 10-25

полный текст статьи

Календарь ИВ РАН

Май 2020
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
27 28 29 30 1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31

Анонсы

26 – 31 мая 2020 года
IV Международная научная конференция «Исторические, культурные, межнациональные, религиозные и политические связи Крыма со Средиземноморским регионом и странами Востока»
состоится 26-31 мая 2020 года в городе Севастополь
27 – 28 мая 2020 года
Конференция переносится на осень «Индийская республика - 70: теория и практика конституционного развития»
27-28 мая 2020 г. в Центре индийских исследований пройдет девятая конференция проекта «Индия: перспективы современного развития».
11 – 13 ноября 2020 года
V Международная научная конференция «Архивное востоковедение»
ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ РАН проводит 11–13 ноября 2020 г. в Москве
12 – 14 ноября 2020 года
VII Международная научно-практическая конференция "Буддизм Ваджраяны в России: уроки ХХ века и перспективы будущего"
состоится 12-14 ноября 2020 года в Москве, в Институте востоковедения РАН.

Новые статьи

Ливийский цугцванг
Стране грозит раздел на Запад и Восток
Коронавирус джихадистам не помеха
Боевики в Ираке приспособлены для операций во время пандемии
Почему талибы уже считают себя победителями
В 189 провинциях Афганистана правит неизвестно кто

ИВ РАН в СМИ